Как описать боль в книге

woman 1754895 1920 Советы на день
Содержание
  1. Крик душевной боли.
  2. Медицинские интернет-конференции
  3. Языки
  4. Изображение болезни в художественных произведениях
  5. Резюме
  6. Ключевые слова
  7. Статья
  8. Литература
  9. О! — писательство. Как описать чувства, мысли и действия героя?
  10. Читайте также
  11. БЛУЖДАЮЩИЕ ЧУВСТВА
  12. Природа и чувства
  13. Чувства и отношения
  14. Характеристика героя
  15. Писательство, как естественный процесс
  16. Неразделенные чувства
  17. В погоне за славой: Сеть, конкурс, коммерческое писательство
  18. Место под солнцем для начинающего автора. Писательство как профессия
  19. Чувства общие
  20. Писательство как заработок
  21. Цель героя
  22. Характер героя
  23. Легкие чувства
  24. Амбулаторное чтение: что общего у литературы с медициной и могут ли книги лечить
  25. Ксения Донская
  26. Описывая боль, мы часто используем метафоры: «колющая», «режущая», «пульсирующая», «ноющая». Исследования показывают, что слова, которые мы при этом выбираем, могут изменять и наши ощущения. Поэтому (и не только) терапевт и писатель Гэвин Фрэнсис уверен, что правильно подобранные книги могут стать лекарством как для пациента, так и для врача. «Теории и практики» перевели статью на Aeon, в которой он рассказывает, что общего у доктора с писателем, чем соглашение между врачом и пациентом похоже на сделку Фауста с дьяволом, а также как литература может изменить взгляд человека на болезнь и повлиять на процесс выздоровления.

Крик душевной боли.

. Зачем мне ехать туда, где нет тебя? Зачем мне вообще что-то без тебя? Зачем мне без тебя жить? Кому это нужно? Что я такое без тебя? Никто, ничто. Существо, чуждое всему и всем. все вокруг чужие. Ты единственная была мне близка хоть немного, но и ты меня не понимаешь. Ты нужна мне, как лунный луч в кромешной тьме, единственная, кто мне не чужой.

Я чувствую себя существом из другого мира. Как же чуждо мне всё вокруг! Как одиноко. Зачем я здесь? Зачем я живу. Зачем притворяюсь человеком, тогда как люди чужды мне? Почему вокруг нет ни одного существа моей породы? За что мне это одиночество, эта боль. С каждым годом во мне всё больше крепнет ощущение, что я не человек.

Только ты можешь избавить меня от этой боли. Прикоснись ко мне. к моей коже, к моим волосам. твои прикосновения дарят блаженство. Просто прикоснись ко мне, хотя бы кончиком пальца, этого будет достаточно, чтобы заставить меня забыть о боли.

Тебе знакома эта боль. Сжигающая изнутри, рвущая сердце боль одиночества, такая острая, что хочется кричать, выть и плакать. Одиночество. все вокруг чужие. никому не понятны эти чувства, эта потребность постоянного эмоционального и физического контакта, потребность чувствовать друг друга, открываться друг другу, делиться всем, малейшими ощущениями. это никому не нужно.

Крик в пустоту. никто не слышит, не воспринимает всерьёз. никто не ответит. таких существ, как я, больше нет, а людям это не нужно.

Ты не слышишь мой крик, ты не видишь моих слёз. Ты уходишь к тем, кто чужд мне. ты хочешь быть с людьми. Зачем тебе такое существо, как я. Почему же я так люблю тебя? почему мне кажется, что ты мне близка. Почему я чувствую себя счастливой, когда ты прикасаешься ко мне, тогда как прикосновения обычных людей лишь вызывают раздражение? Почему ты близка мне, хотя не чувствуешь то же, что чувствую я.

Источник

Медицинские интернет-конференции

Языки

Изображение болезни в художественных произведениях

Резюме

Статья посвящена анализу изображения болезни в художественных произведениях и его сравнению с симптоматикой данных заболеваний, представленной в специальной медицинской литературе.

Ключевые слова

Статья

.Изображение болезни в художественных произведениях

ФГБОУ ВО Саратовский ГМУ им. В.И. Разумовского Минздрава России

Кафедра философии, гуманитарных наук и психологии

Научный руководитель – доцент А.А. Живайкина

Тема болезни отражена во многих видах искусства. Это и литература, и живопись, и скульптура, и кинематограф. Рассмотрим примеры изображения болезни в литературных произведениях.

Наиболее часто встречающееся на страницах художественных произведений заболевание – туберкулез. Ещё совсем недавно, до 20-30 годов ХХ века эта болезнь, именуемая тогда «чахоткой», считалась неизлечимой. Заражение туберкулезом происходит воздушно-капельным путем, а, следовательно, заразиться им было достаточно легко. Симптомы заболевания: длительный мучительный кашель, кровохарканье, лихорадка, худоба и, как следствие, медленное угасание человека в самом расцвете сил.

Одним из произведений, в которых изображена эта болезнь, является роман «Преступление и наказание» Ф.М. Достоевского, в котором туберкулёзом страдала Катерина Ивановна Мармеладова: «Тут смех опять превратился в нестерпимый кашель, продолжавшийся пять минут. На платке осталось несколько крови, на лбу выступили капли пота».

Чахотка была у Николая Левина, одного из героев романа «Анна Каренина» Л.Н. Толстого: «Брат лег и – спал или не спал, но, как больной, ворочался, кашлял и, когда не мог откашляться, что-то ворчал».

Ещё один литературный герой, болевший туберкулезом – Коврин из рассказа А.П. Чехова «Чёрный монах»: «У него шла горлом кровь. Он плевал кровью, но случалось раза два в месяц, что она текла обильно, и тогда он чрезвычайно слабел и впадал в сонливое состояние».

То изображение заболевания, к которому прибегали писатели в своих работах, мало отличается от клинической картины, описанной в специальной медицинской литературе, так как болезнь имеет яркую специфическую симптоматику.

На сегодняшний день лепра уже давно не считается неизлечимой болезнью и успешно лечится антибиотиками, также известно, что проказой нельзя заразиться при простом контакте: она передаётся только при тесных контактах через выделения изо рта и носа.

Нередко в художественных произведениях встречается эпилепсия. Это хроническое неврологическое заболевание, характеризующееся внезапным возникновением судорожных приступов. Часто в своих работах эту болезнь изображал Ф.М. Достоевский, что неудивительно: эти недугом страдал сам писатель. Наиболее яркий персонаж-эпилептик – князь Мышкин из романа «Идиом». А эпилепсия Макара Нагульного, героя романа «Поднятая целина» М.А. Шолохова, является следствием контузии и отравления газами на войне.

В XIX веке считалось, что эпилепсия приводит к неизбежному снижению интеллекта, доказательство этому можно найти даже в описании князя Мышкина, его считали чудоковатым: «Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь». В настоящее время доказано, что ухудшение когнитивных функций при данном заболевании происходит достаточно редко.

Диагнозы героев, о которых говорилось ранее, не вызывают сомнений, но не всегда по симптоматике заболевания, описанной автором, можно однозначно сказать, что это за болезнь. Например, долгое время врачи-читатели не могли прийти к единому мнению в постановке диагноза главной героине рассказа «Живые мощи» И.С. Тургенева: «Голова совершенно высохшая, одноцветная, бронзовая, как лезвие ножа; губ почти не видать, только зубы белеют и глаза, да из-под платка выбиваются на лоб жидкие пряди желтых волос. У подбородка, на складке одеяла, движутся, медленно перебирая пальцами, как палочками, две крошечных руки, тоже бронзового цвета».

Ранее считалось, что Лукерья страдала системной недостаточностью надпочечников (позже известна как аддисонова болезнь), которая и обусловила бронзовую окраску кожи и невозможность передвигаться. Но многие врачи оспаривают это мнение. Так, например, доктора Е.М. Тареев и Н.Г. Гусева полагают, что девушка была больна склеродермией, профессор Сигидин также склоняется в пользу этого диагноза и полностью исключает аддисонову болезнь (источник: http://www.mif-ua.com/).

Изображение болезни в художественных произведениях часто не уступает описанию симптоматики этих же заболеваний в научной литературе (а в некоторых случаях литераторы вообще опережали медицину в описании симптомов болезней) и имеет большое значение для читателя-медика и простого обывателя. Ведь не зря врачи, которые были современниками писателей, восхищались тем, насколько точно отображены клинические картины заболеваний в литературных произведениях. Даже такие крупные деятели медицины как И.И. Мечников, В.М. Бехтерев, Г.А. Захарьин, А.А. Ухтомский в своих научных изысканиях не раз обращались к художественной литературе.

Значение для читателя, не имеющего отношения к медицине, также нельзя недооценивать: раньше не было такого объёма научной информации, которым мы располагаем сейчас, поэтому практически единственным источником представлений людей о заболеваниях была художественная литература.

В наши дни многое изменилось. Это и понятно: медицина не стоит на месте. Но и сегодня нельзя умолять важность изображения болезни в художественных произведениях. Такая литература расширяет кругозор любого человека, а для будущего врача имеет более важное значение: даёт возможность сравнить отношение к заболеваниям той эпохи и современные представления о них и, как следствие, формирует критическую точку зрения.

Литература

1. Аленин П.Н., Андриянова Е.А., Клоктунова Н.А., Живайкина А.А. Статус фтизиатрии как специализации в представлениях студентов-медиков // Саратовский научно-медицинский журнал. – 2015. – Т. 11. – № 3. – С. 349-353.

2. Достоевский Ф.М. Идиот. – М.: Эксмо, 2008.

3. Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. – М.: Правда, 1974.

4. Живайкина А.А., Ермолаева Е.В. Роль культурологии в формировании личности специалиста в современном образовательном пространстве / Актуальные проблемы реализации социального, профессионального и личностного ресурсов человека: Материалы всероссийской научно-практической конференции (заочной). Редактор: Е.В. Харитонова. – Краснодар, 2013. – С. 65-70.

5. Живайкина А.А., Шилкина И.В. Текст как средство развития личности // Бюллетень медицинских Интернет-конференций. – 2015. – Т. 5. – № 12. – С. 1784.

6. Инфекционные болезни: национальное руководство / Под ред. Н.Д. Ющука, Ю.Я. Венгерова. — М.: ГЭОТАР-Медиа, 2009.

7. Минх Г. Н. Заразительна ли проказа? – Киев, 1891.

8. Перельман М.И., Корякин В.А., Богадельникова И.В. Фтизиатрия. – М.: «Медицина», 2004.

9. Рохлин Д. Г. Болезни древних людей. – М. — Л., 1965.

10. Словарь персонажей произведений Ф. М. Достоевского. — Санкт-Петербург: Гиперион, 2011.

11. Толстой Л.Н. Анна Каренина. – М.: Правда, 1978.

12. Тургенев И.С. Живые мощи. – Минск: Народная асвета, 1977.

13. Чехов А.П. Чёрный монах. М.: Эксмо, 2011.

14. Шилин Г.И. Прокаженные. – Ставрополь: Ставропольское книжное издательство, 1965.

15. Шолохов М.А. Поднятая целина. – М.: АСТ, 1997.

Источник

О! — писательство. Как описать чувства, мысли и действия героя?

О! — писательство. Как описать чувства, мысли и действия героя?

…Всякий человек может написать пьесу, которую можно поставить, да не всякий сможет такую пьесу смотреть.

А.П. Чехов, из записных книжек

Вроде заставить героя совершать подвиги просто — так в чем же секрет их описания? В психологической достоверности описания, которая заставляет всех, включая Станиславского, говорить: «Верю!».

Как это делается? Путем описания реакций героев в соответствии с законами человеческой (или собачьей, птичьей — уж какой у вас герой) психики. Дело в том, что в действиях героя есть причина, за которой следует привычная или инстинктивная реакция. В случае, если ситуация этой реакцией разрешается, то драматургии нет, конфликт отсутствует и писать не о чем. А вот если в результате привычной или автоматической реакции случается проблема, то возникает дилемма «быть или не быть?» — и у героя начинается история реадаптации к жизни с тем или иным сюжетом.

У этого сюжета есть несколько возможных итогов: либо герой решает проблему во внешнем мире (споткнулся — упал — встал), либо проблема эта побеждает героя (споткнулся — упал — умер), либо он трансформирует проблему в новое видение и поведение: например, споткнулся о корягу в темном лесу — упал — встал — стал дровосеком или споткнулся — упал — стал инвалидом, но с тех пор делает из коряг деревянные игрушки.

В любом случае после удара об корягу у героя будет реакция (падение, боль, шок, раздражение), затем дилемма — что делать, если нет приемлемых вариантов? Злиться на корягу или лечить пораненную ногу? Брать топор и рубить вредное дерево — или спешить еще скорей туда, куда шел? Плакать от боли по конкретному поводу или стать лесником, осознав глобальные причины проблемы? Важно заметить, что если при падении приемлемый вариант есть — герой упал и ничего не случилось, то этот эпизод можно вообще опустить, ибо он не двигает действие.

Решение же дилеммы, не имеющей готового решения, требует времени. Но в конце концов герой что-то выбирает, и действие двигается дальше. Общая же схема «причина — психофизическая реакция, включая замешательство (смех, тревогу, раздражение, печаль, шок и пр.) — поиск и формулировка возникшей дилеммы — раздумья и решение дилеммы — действие и реакция мира на него» и есть секрет психологичного описания поведения героя.

Ни на одной из фаз нельзя застревать: если причина слишком медленного действия, читатель бросит книгу от нетерпения; если герой слишком долго отреагирует свои печали или радости, читателю станет неприятно, что его чувства уже насытились, а герой все еще «тормозит». Если же поиск и решение дилеммы показаны слишком сложно и длительно, читателю станет не интересно, чем все кончится, — он уже истратил все силы на исследования ваших вариантов и истрепал все свои нервы, так что на продолжение у него нет сил — вы его замотали.

Решением героя обычно становится наименьшее из возможных зол, что обозначает, что проблема решена, но не до конца и герою предстоит еще с ней поработать до победного конца, который наступит в конце новеллы, стихотворения, фильма или рассказа. Потому что если решение находится сразу, то тут и сказке конец. Так устроен удетерон — предложение в одну строку, которое можно считать и прозой, и поэзией. Например, афоризм.

Однако в истории, длящейся несколько строк или даже больше, причина порождает реакцию, затем мотивацию на перемены и соответствующую им дилемму (по-старому жить нельзя, по-новому — не ясно, как), затем раздумья и решение, за коим следует действие, приводящее к победе или поражению. Вот, например, «Моя эпитафия» (1815) А.С. Пушкина:

Здесь Пушкин погребен; он с музой молодой,

С любовью, леностью провел веселый век,

Не делал доброго, однако ж был душою,

Ей-богу, добрый человек.

Причина: герой, Пушкин — поэт, таковы его природный дар и мотивация к деятельности. Реакция поэта на свой дар — конечно, «жизнь с музой». Дилемма образов жизни решается то так, то эдак: с любовью, с леностью провел веселый век, не делал доброго. Решение — однако ж был душою, ей-богу, добрый человек. Как человек тонкий и талантливый, Пушкин представил нам неоднозначного героя и неоднозначное решение его судьбы. Иначе была бы басня с нотацией.

В причине обычно есть внешняя сторона — у поэта есть генетика, что тут будешь делать. Путник споткнулся о бревно, бывает. Раскольникову не хватает денег, это реальность. Однако дилемма в понимании героя (и автора) всегда ограничена горизонтом интерпретаций и характером: там, где князь Мышкин смиренно стерпит, Раскольников ударит топором. Там, где Чацкий съязвит, Молчалин подольстится. В том месте истории, где Муми-тролль заснет на зиму, Снусмумрик отправится в путешествие в дальние края.

Объективные события приводят к разным реакциям героев. Реакцию можно описать по внешним действиям — покраснел, инстинктивно ринулся в битву, закричал, — или внутренним монологом — подумал, решил про себя, вспомнил. После инстинктивной психофизической реакции на причину (выскочила собака, поскользнулся, потерял нить разговора), которую человек часто не контролирует, идет попытка осознать и адаптироваться: как справиться со страхом? как встать после падения? как снова привлечь внимание собеседника? После этого — более-менее осознанное действие.

На действие героя мир чем-то ответит, и возникнет новая причина для перемен по прежней схеме. Таким образом, вы добираетесь до самого конца.

Как любое правило, эта модель нужна не столько в моменты, когда вы спешно записываете то, что диктуют вам музы, а когда герой становится нелеп и вы затрудняетесь с описанием того, что же с ним такое происходит. Вот тут-то вы обнаруживаете, что у него нет причины для перемен, а он у вас вдруг куда-то побежал. Или у него отсутствуют эмоциональные реакции, и он только действует как зомби. Или что в ситуации выбора ничего не выбирает, а только рефлексирует и трусит. Поэтому вы в третий раз описываете одну и ту же коллизию, сквозь которую его давно уже следовало бы поднять на новый уровень мышления, да вы забыли заставить его выбрать меньшее из всех зол — и втянуться в новый виток драмы жизни.

Не позволяйте душе героя лениться — и все пойдет на лад. А схема «причина — реакция — дилемма — решение — действие — реакция мира — и пошли на новый круг…» вам в этом изрядно поможет.

Читайте также

БЛУЖДАЮЩИЕ ЧУВСТВА

БЛУЖДАЮЩИЕ ЧУВСТВА Существует общее представление, что люди, потерявшие зрение или слух, компенсируют этот свой физический недостаток тем, что у них обостряются другие чувства. В отдельных же зафиксированных случаях потерянное чувство восстанавливалось на другой части

Природа и чувства

Чувства и отношения

Чувства и отношения Мы так мало живем, потому что никогда не можем что-то довести до конца — у нас и ненависть не абсолютна, и радость всегда чем-то омрачена, и любовь однобока. А те, кто умеет к этому приближаться, они и живут дольше, и поют лучше, и вино пьют как воду, и

Характеристика героя

Характеристика героя Основывается на добавлении герою визуальных особенностей и биографии. Часто это начальный пункт, с которого начинается собирание информации о героях, участвующих в твоей повести. Как они выглядят? Каковы их биографии? Под какими знаками зодиака

Писательство, как естественный процесс

Писательство, как естественный процесс Иногда писание идет с трудом не потому, что автор заблокирован, а потому, что идея еще не созрела. Повесть, как и семя зимой, требует времени на отдых. Конечно, есть последние сроки, временные ограничения, искреннее желание писать, но

Неразделенные чувства

Неразделенные чувства Известный русский судебный деятель А. Ф. Кони в книге «На жизненном пути» приводит пример самоубийства молодой девушки из-за неразделенной любви и трагедии, разыгравшейся в связи с этим.«Перейдя в Петербург из Казани, в начале семидесятых годов, я

В погоне за славой: Сеть, конкурс, коммерческое писательство

В погоне за славой: Сеть, конкурс, коммерческое писательство В меняющемся мире, претерпевающем быстрые преобразования и социальные трансформации, поэты вторят гражданским движениям и способны привлекать внимание к несправедливости мира, так же как и воспевать его

Место под солнцем для начинающего автора. Писательство как профессия

Место под солнцем для начинающего автора. Писательство как профессия По сравнению с писательством игра на скачках — солидный, надежный бизнес. Джон Стейнбек Написать первую книгу легко, тяжело стать профессиональным писателем и оставаться на этом уровне. Чтобы жить на

Чувства общие

Чувства общие Чувства общие – обнимают собой совокупность ощущений, зависящих от состояния разнообразных внутренних частей тела и от которых зависит чувственное, определенное субъективное общее состояние тела. Сюда относятся ощущения голода, насыщения, жажды,

Писательство как заработок

Писательство как заработок На Парнасе нет золотых рудников. Томас Фуллер (1654–1734), английский литератор Любовь к творчеству еще никого не обогатила. Петроний (? – 66 н. э.), римский писатель По сравнению с писательством игра на скачках – солидный, надежный бизнес. Джон

Цель героя

Цель героя На прошлом занятии я рассказал, что у героя, на которого хочется быть похожим, есть тайна, недостаток, сокровище и цель. Из всего этого набора самым главным ингредиентом, который и делает героя героем, является его цель.Прошу меня простить за то, что я так много

Характер героя

Легкие чувства

Легкие чувства Мы стали любовниками лишь потому, что не ставили любовь ни во что.? Джакомо Казанова, итальянский авантюрист (XVIII в.)Женщину, которую легче всего покорить, труднее всего удержать, и наоборот.? Паоло Мантегацца, итальянский врач-сексолог и литератор (XIX

Источник

Амбулаторное чтение: что общего у литературы с медициной и могут ли книги лечить

Ксения Донская

Описывая боль, мы часто используем метафоры: «колющая», «режущая», «пульсирующая», «ноющая». Исследования показывают, что слова, которые мы при этом выбираем, могут изменять и наши ощущения. Поэтому (и не только) терапевт и писатель Гэвин Фрэнсис уверен, что правильно подобранные книги могут стать лекарством как для пациента, так и для врача. «Теории и практики» перевели статью на Aeon, в которой он рассказывает, что общего у доктора с писателем, чем соглашение между врачом и пациентом похоже на сделку Фауста с дьяволом, а также как литература может изменить взгляд человека на болезнь и повлиять на процесс выздоровления.

Каждый месяц или около того ко мне на прием в центр первичной медпомощи приходит Фрейзер, бывший солдат, который служил в Афганистане. Пятнадцать лет спустя его все еще преследуют воспоминания о пылающих зданиях и стрельбе снайперов. Он не работает, редко выходит в люди, плохо спит и, чтобы облегчить свои душевные терзания, временами режет себе руки. После армии у него так и не было серьезных отношений. Когда-то он был мускулистым, но потерял в весе: пренебрежительное отношение к собственным нуждам лишило его сил и уверенности в себе. Назначенные лекарства не могут полностью усмирить ужас, который сотрясает его ум. Во время приемов он всегда сидел на краешке стула, дрожащей рукой вытирая пот со лба и висков. Я слушал его, корректировал лечение и нерешительно что-то советовал.

Когда Фрейзер начал ходить ко мне, я как раз читал «Передислокацию» (2014) Фила Клея — рассказы об американских военных операциях, но не в Афганистане, а в Ираке. Никакая книга не заменит личный опыт, но рассказы Клея помогли мне начать разговор о том, через что проходил Фрейзер; когда я дочитал книгу, я предложил ее ему. То, что стало для меня открытием, для него оказалось подтверждением, у нас появились новые темы для бесед: мы стали обсуждать нюансы книги. У него впереди длинная дорога, но я уверен, что эти истории сыграли свою роль (какой бы скромной она ни была) в его выздоровлении.

Говорят, что литература помогает нам исследовать пути человеческие, позволяет взглянуть на мир за пределами собственной жизни, учит эмпатии, облегчает боль и расширяет кругозор. То же самое можно сказать про медицинскую практику в любом ее проявлении: от работы медсестры до хирургии, от психо- до физиотерапии. Осмысление литературы может пригодиться в медицинской практике, так же как полученный в больнице опыт определенно помогает мне писать книги. Я пришел к выводу, что у этих двух сфер больше сходств, чем различий, и хотел бы доказать, что их взаимодействие приносит пользу.

Пациенты проводят больше времени с писателем, чем когда-либо проведут с врачом, и часы, которые уходят на чтение и размышления по поводу прочитанного, могут приносить свои плоды. Вполне возможно, что «Передислокация» немного облегчила чувство растерянности и изоляции, которое преследовало Фрейзера, но также она дала мне представление об опыте, которого у меня нет, и помогла мне понять чуть лучше, через что пришлось пройти моему пациенту. Несчетное число книг способно создать подобный эффект. «Зримая тьма» (1990) Уильяма Стайрона предлагает красноречивое свидетельство того, каково это — страдать от жестокой депрессии, и я видел, как эта книга ободряет больных обещанием, что они, как и Стайрон, смогут найти путь обратно к свету. Книги, которые я за прошедшие годы обсуждал с пациентами, такие же разные, как и люди, которые приходят в клинику: «Электричество» (2006) Рэя Робинсона, когда речь идет о тяжелой форме эпилепсии, «Изобилие»(2016) Энни Диллард, когда мы говорим о необходимости чуда для жизни человека, «Далеко от яблони» (2014) Эндрю Соломона — о трудностях заботы о ; стихотворение Бена Окри «Английскому другу в Африке» (1992) при обсуждении плюсов и минусов работы в неправительственных организациях.

Можно провести параллель между созданием историй и объектов искусства, неподвластных времени, и созданием эффективно действующей системы медицинских приемов. В обоих случаях творцам идет на пользу открытое любопытство, вовлеченность в творческий процесс, стремление сопереживать, более глубокое погружение в контекст человеческой жизни. Доктор, как и писатель, работает лучше всего, когда он чуток к личному опыту пациента и в то же время видит человека в его социальном контексте.

Если из активных читателей действительно выходят хорошие доктора и литература помогает медицине, возникает вопрос, работает ли это и в обратном направлении: может ли медицинская практика что-нибудь предложить литературе? Конечно, истории, которые слышат медики, являются показателями здоровья общества. Практикующим врачам часто приходится быть исповедниками, которые связаны узами секретности и посвящены в тайны, совсем как священники. Более 300 лет назад Роберт Бертон в «Анатомии меланхолии» (1621) приравнял священнослужителей к докторам, когда сказал, что «хороший священник или является хорошим врачом, или должен им быть»; французский романист Рабле был и тем и другим.

В прошедшие века оба занятия предполагали незамутненный взгляд на срез общества; и священники, и врачеватели по долгу службы становились свидетелями жизненного кризиса человека, им приходилось принимать во внимание вопросы о цели и бесполезности, которые также имеют непосредственное отношение к литературе. Современник Бертона Джон Донн (также священнослужитель) написал цикл поэтических медитаций, описывающих, как он сам еле победил опасное для жизни заболевание. Самое известное из его размышлений, «Обращение к Господу в час нужды и бедствий» (1624), подтверждает, что близость смерти может усилить чувство принадлежности к обществу и человечеству:

base d5b5fb4b6d

«Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством.

А потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол, он звонит и по тебе».

Для эффективной клинической практики докторам нужно быть очень внимательными к вербальным и невербальным потокам информации. Врачи всех направлений постоянно выуживают какие-то детали из речи и физического состояния своих пациентов. Нам кажется, что доктора должны насквозь видеть придуманные истории, которыми мы живем, что они возьмут на себя роль переводчиков и литературных критиков, дабы расшифровать рассказы, которые мы проецируем на мир.

«Вообще, самая богатая фантазия не в состоянии создать таких необычайных положений, какие нередко приходится наблюдать врачу», — написал Артур Конан Дойл в сборнике «Вокруг красной лампы» (1894). Дороги нашей жизни могут быть такими же запутанными и неожиданными, как сюжет любого рассказа или фильма, но в то же время все равно будут напоминать модели из архетипических историй, которые мы узнаем в детском саду или в кино. Разве писатель не называет, не описывает различные модели и архетипы и не предлагает читателю узнать себя в этих описаниях? И разве врач не занимается «узнаванием» истории пациента, утверждая, что «у ваших страданий есть имя», и пытаясь их усмирить с помощью этого имени?

Благодаря метафорам шедевры литературы создают нечто вроде заклинаний, которые изменяют наш взгляд и помогают нам видеть в мире смысл, от гомеровской «розовоперстой» зари до «библейски черной» ночи Дилана Томаса. Более глубокое погружение в книги может помочь докторам с метафорами, которые они используют: например, если рак неизлечим, есть смысл думать о нем не как о монстре, которого надо победить, а скорее как о внутренней экосистеме, в которой нужно поддерживать гармонию. Когда Анатолю Бройяру, бывшему литературному обозревателю газеты The New York Times, поставили диагноз «рак простаты», он сказал, что хотел бы, чтобы его врач использовал метафоры для того, чтобы примирить его с недугом. «Доктор мог бы использовать все что угодно, — написал он в книге «Опьяненный собственной болезнью» (1992). — «Искусство сожгло ваше тело красотой и истиной». Или «Вы истратили себя, как меценат, который раздает все свои деньги». Бройяр хотел, чтобы язык превратил болезнь в достоинство, чтобы он помог ему «смотреть на развалины собственного тела, как туристы смотрят на великие руины античности».

В своем скрупулезном поэтическом исследовании вакцинации «Об иммунитете» (2014) Юла Бисс показала, почему иммунную систему человека лучше сравнивать с ухоженным садом, чем с бойцами Сопротивления. Метафоры войны применительно к здоровью могут быть обоснованными, но действуют на каждого пациента — любовь к историям может помочь врачам с выбором метафор, которые лучше всего повлияют на больных, а также позволят им точнее описывать свои ощущения на приеме врача. Описания боли — один из ярких примеров нашей склонности постоянно метафоризировать свой опыт: в следующий раз, когда вы почувствуете боль, подумайте о том, является ли она «колющей» или «режущей», «пульсирующей» или «ноющей». Нервные клетки, воспринимающие боль, не передают этих оттенков, но, как показали исследования, язык, который мы используем для описания боли, может изменять и наши ощущения.

В своем автобиографическом эссе «Практика» (1951) поэт и врач Уильям Карлос Уильямс написал, что суета и многоликость больницы могут быть вдохновляющими и даже целительными, если правильно настроиться. Медицина воспитала в Карлосе Уильямсе важное для писателя чувство — что значит быть человеком, и дала ему необходимый лексикон:

base d5b5fb4b6d

«Разве меня не интересовал человек? Прямо передо мной была история. Я мог дотронуться до нее, я чувствовал ее запах… Это давало мне слова, нужные слова, с помощью которых я мог описывать настолько сложные явления, насколько хватало моего ума».

Зигмунд Фрейд заметил, что подбор выражений всегда влиял на то, как люди воспринимают болезнь и свыкаются с ней: «Следовательно, все доктора, включая вас, непрерывно практикуют психотерапию, даже когда у вас нет таких планов и вы не осознаете, что делаете это». Он задается вопросом, не станет ли врачебная практика более действенной, если врачи будут понимать силу слов и эффективнее пользоваться этой силой.

И врачами, и писателями движет желание представить и опознать схему нашей жизни и сгладить отсутствие в ней гармонии. Но существует ключевое различие: писатели и читатели могут затеряться в мире героев и сюжетных линий, в то время как доктора должны оставаться восприимчивыми, внимательными и, что важнее всего, соблюдать регламент. Врачи, которые полностью отдаются страданиям своих пациентов, рискуют столкнуться с профессиональным выгоранием. В основе соглашения между врачом и пациентом лежит договор Фауста — вам предлагается безграничный опыт человечества во всем его разнообразии, но существует риск изматывающего сострадания, которое не так угрожает писателю.

Нейробиологические исследования показывают, что чем сильнее вы сопереживаете кому-то, кто испытывает физическую или душевную боль, тем в большей степени ваш мозг ведет себя так, как будто вы сами ее испытываете. Если взять медиков-младшекурсников, молодых докторов и их более опытных коллег (вплоть до тех, кто почти вышел на пенсию), то мы получим обратную пропорцию: чем больше возраст и опыт, тем ниже уровень жалости, как если бы медицинская практика несла такую психическую и эмоциональную тяжесть, что некоторые врачи не смогли выдержать это бремя.

Абрахам Вергезе, стэнфордский врач и романист, заметил: «В медицинских школах нужно не столько учить эмпатии как таковой, сколько учить сохранять ее». Клиническая практика может быть слишком тяжела для некоторых — вот почему сейчас все больше докторов на Западе работают на полставки и раньше уходят на пенсию. Но разнообразие этой профессии дарит озарения и поводы для вдохновения, удовлетворение и утешение, которые могут предложить очень немногие занятия.

В интервью ВВС в 1962 году Сильвия Плат сказала: «Я хотела бы быть врачом… кем-то, кто работает напрямую с человеческим опытом, может излечить, починить, помочь». Она открыто сопоставила «мастерство практики» врачей со своей жизнью поэта при которой, как она жаловалась, «живешь неизвестно чем». В детстве она играла в доктора, а в юности посещала роды и наблюдала препарирование тел. Но ей не хватало дисциплины, которая необходима для учебы на врача, и она переживала, что бремя этой работы будет слишком тяжелым для нее.

Это бремя реально, и врачам нужно научиться его выносить. Я уже 20 лет в профессии, и литература и медицина иногда казались мне орлом и решкой одной той же монеты, а иногда — левой и правой ногой человека, который твердо стоит на земле, но ни одна из этих метафор не передает то чувство тяжести, которое может принести работа врача и которое может уравновесить любовь к книгам. Когда я думаю о следующих 20 годах моей медицинской практики, я знаю, что бремя историй станет еще тяжелее, но предпочитаю представлять этот вес как балласт, а воздушность и поэтичность литературы — как ветер в парусах. Если этот дуэт сработает, то нас ждет безграничный океан человечества, который нужно исследовать.

Источник

Оцените статью
Добавить комментарий

Adblock
detector