О как я поздно понял

fashion 1031469 1920 Советы на день

Самойлов Давид

Кто вспомнит
в век компьюторный
Самойлова Давида.
Ушедшая под воду-
Талантов Атлантида.

Зато рябит от модных,
настроченных для «бала»:
заумные слова,
где мысль- не ночевала.

Самойлов Давид
«Давай поедем в город»

Давай поедем в город,
Где мы с тобой бывали.
Года, как чемоданы,
Оставим на вокзале.

Года пускай хранятся,
А нам храниться поздно.
Нам будет чуть печально,
Но бодро и морозно.

Уже дозрела осень
До синего налива.
Дым, облако и птица
Летят неторопливо.

Ждут снега, листопады
Недавно отшуршали.
Огромно и просторно
В осеннем полушарье.

И все, что было зыбко,
Растрепанно и розно,
Мороз скрепил слюною,
Как ласточкины гнезда.

И вот ноябрь на свете,
Огромный, просветленный.
И кажется, что город
Стоит ненаселенный,-

Так много сверху неба,
Садов и гнезд вороньих,
Что и не замечаешь
Людей, как посторонних.

О, как я поздно понял,
Зачем я существую,
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую,

И что, порой, напрасно
Давал страстям улечься,
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься. 1963

Самойлов Давид Самуилович

Поэт
Лауреат Государственной премии СССР (1988)

Давид Самойлов родился 1 июня 1920 года в Москве.

Его отец был врачом, участником Первой мировой и Гражданской войн, в годы Отечественной войны работал в тыловом госпитале. Образы родителей были запечатлены в стихах Самойлова «Выезд» и «Двор моего детства», а воспоминания из детства отразились в автобиографической прозе конца 1970-х – начала 1980-х годов «Дом», «Квартира», «Сны об отце», «Из дневника восьмого класса» и других произведениях.

В 1938 году Давид Самойлов окончил среднюю школу и поступил в Московский институт философии, истории и литературы (МИФЛИ) – объединение гуманитарных факультетов, выделенное из состава МГУ. Там, в МИФЛИ, в то время преподавали лучшие ученые страны – С.И.Радциг, Н.К.Гудзий, Ю.М.Соколов, Д.Д.Благой, Д.Н.Ушаков и Л.И.Тимофеев.

Первая поэтическая публикация Самойлова благодаря его педагогу Илье Сельвинскому появилась в журнале «Октябрь» в 1941 году. Стихотворение «Охота на мамонта» было опубликовано за подписью Давид Кауфман.

В годы учебы Давид Самойлов (или Дэзик, как дружески называли его близкие) подружился с поэтами, которых вскоре стали называть представителями поэзии «военного поколения» – Михаилом Кульчицким, Павлом Коганом, Борисом Слуцким и Сергеем Наровчатовым. Самойлов посвятил им провидческое стихотворение «Пятеро», в котором написал:

Жили пятеро поэтов
В предвоенную весну,
Неизвестных, незапетых,
Сочинявших про войну.

Ощущение войны в этом стихотворении – поразительно, как и в других стихах, ставших любимыми для миллионов россиян. В начале финской войны Самойлов хотел уйти на фронт добровольцем, но не был мобилизован по состоянию здоровья. Впрочем, и в начале Великой Отечественной войны он не был взят в армию по возрасту, но здесь Самойлову повезло: его направили на трудовой фронт – рыть окопы под Вязьмой. В первые месяцы войны поэт записал в тетрадь все свои неизданные произведения, которые считал для себя важными: около 30 стихотворений и стихотворных отрывков, одну комедию, три поэтических перевода.

На трудовом фронте Давид Самойлов заболел, был эвакуирован в Самарканд, учился в Вечернем педагогическом институте. Вскоре поступил в военно-пехотное училище, по окончании которого в 1942 году его направили на Волховский фронт под Тихвин.

Впоследствии в своих воспоминаниях Самойлов написал: «Главное, что открыла мне война, – это ощущение народа». В 1943 году поэт был ранен, после чего ему спас жизнь друг, алтайский крестьянин С.А.Косов, о котором Самойлов в 1946 году написал стихотворение «Семен Андреич».

После госпиталя Самойлов вернулся на фронт и стал разведчиком. В частях 1-го Белорусского фронта освобождал Польшу, Германию, и окончил войну в Берлине.

В годы войны было издано два сборника стихов Самойлова, датированных 1944 годом, а также поэтическую сатиру на Гитлера и стихотворения про удачливого солдата Фому Смыслова, которые он сочинял для гарнизонной газеты и подписывал «Семен Шило». Послевоенное произведение «Стихи о новом городе» было опубликовано в 1948 году в журнале «Знамя». Самойлов считал необходимым, чтобы впечатления жизни «отстоялись» в его душе, прежде чем воплотиться в поэзии. Регулярные публикации его стихов в периодической печати начались в 1955 году. До этого Самойлов работал как профессиональный переводчик поэзии и как сценарист на радио.

В 1958 году Самойлов издал свою первую поэтическую книгу «Ближние страны», лирическими героями которой были фронтовик в произведениях «Семен Андреич», «Жаль мне тех, кто умирает дома. » и ребенок в произведениях «Цирк», «Золушка» и «Сказка». Художественным центром книги стали «Стихи о царе Иване», в которых впервые в полной мере проявился присущий Самойлову историзм. В этом поэтическом цикле воплотился исторический опыт России и одновременно – жизненный опыт поэта, в котором своеобразно отразились традиции пушкинского историзма. Исторической теме было посвящено стихотворение «Пестель, Поэт и Анна», написанное в 1965 году. О роли человека в истории Самойлов размышлял в драматических сценах «Сухое пламя», написанных в 1963 году, главным героем которых был сподвижник Петра Великого князь Меньшиков. Перекличка исторических эпох происходила и в поэме «Последние каникулы» в 1972 году, в которой лирический герой путешествовал по Польше и Германии разных времен вместе с польским скульптором 16 века Витом Сквошем.

Определяя свое поэтическое самоощущение, Самойлов написал: «У нас было все время ощущение среды, даже поколения. Даже термин у нас бытовал до войны: «поколение 40-го года». К этому поколению Самойлов относил друзей-поэтов, «Что в сорок первом шли в солдаты / И в гуманисты в сорок пятом». Их гибель он ощущал как самое большое горе. Поэтической «визитной карточкой» этого поколения стало одно из самых известных стихотворений Самойлова «Сороковые, роковые», написанное в 1961 году.

Простота ее начал,
Быт жестокий и спартанский,
Словно доблестью гражданской,
Нас невольно отмечал.

Если спросят нас юнцы,
Как вы жили, чем вы жили?
Мы помалкиваем или
Кажем шрамы и рубцы.

Словно может нас спасти
От упреков и досады
Правота одной десятой,
Низость прочих девяти.

После выхода поэтического сборника «Дни» в 1970 году имя Самойлова стало известно широкому кругу читателей, а в сборнике «Равноденствие» в 1972 году поэт объединил лучшие стихи из своих прежних книг.

В 1967 году Давид Самойлов поселился в деревне Опалиха близ Москвы. Поэт не участвовал в официозной писательской жизни, но круг его занятий был также широк, как круг общения. В Опалиху приезжал Генрих Бёлль. Самойлов дружил со многими своими выдающимися современниками – Фазилем Искандером, Юрием Левитанским, Булатом Окуджавой, Юрием Любимовым, Зиновием Гердтом и Юлием Кимом.

Несмотря на болезнь глаз, он занимался в историческом архиве, работая над пьесой о 1917 годе, издал в 1973 году стиховедческую «Книгу о русской рифме».

В 1974 году у него вышла книга «Волна и камень», которую критики назвали «самой пушкинской» книгой Самойлова – не только по числу упоминаний о великом поэте, но, главное, по поэтическому мироощущению. Евгений Евтушенко в своеобразной стихотворной рецензии на эту книгу написал: «И читаю я «Волну и камень» / там, где мудрость выше поколенья. / Ощущаю и вину, и пламень, / позабытый пламень поклоненья».

Самойлов много и активно переводил стихи армянских, болгарских, испанских, латышских, литовских, немецких, польских, сербских, турецких, французских и эстонских поэтов, участвовал в создании нескольких спектаклей в Театре на Таганке, в «Современнике», в Театре имени Ермоловой, писал песни для театра и кино. В 1988 году он стал лауреатом Государственной премии СССР.

Самойлов любил писать и читать письма, вел регулярную переписку с друзьями. В письмах он представал перед нами куда более легким и веселым человеком.

В разные годы у Давида Самойлова выходили книги стихов, среди которых были «Ближние страны» в 1958 году, «Второй перевал» в 1963 году, «Дни» в 1970 году, «Равноденствие» в 1972 году, «Весть» в 1978 году, «Избранное» в 1980 году, «Залив» в 1981 году и многие другие произведения, а также книги для детей «Светофор» в 1962 году и «Слоненок пошел учиться. Пьесы в стихах» в 1982 году.

В 1976 году Самойлов поселился в эстонском приморском городе Пярну. Новые впечатления отразились в стихах, составивших сборники «Улица Тооминга», «Линии руки» в 1981 году.

Самойлов очень любил Пярну и Эстонию. До 1980 года, пока семья занимала только один этаж на улице Тооме, ему приходилось жить в несколько стесненной обстановке. Купив второй этаж, Давид Самойлович был безгранично счастлив. И, вернувшись из очередной непродолжительной поездки в 1983 году в Москву, сказал: «Жить надо все-таки в Пярну». В Эстонии ему было легче, спокойнее, поэтому многие знакомые убеждены, что пребывание в Пярну подарило ему еще несколько лет жизни. Может быть, поэтому на одном из званых вечеров он сказал: «Целуйте меня: я экологически чист».

Давид Самойлович никогда не считался ярым диссидентом, однако в КГБ присматривали за ним. Однажды фотограф Виктор Перелыгин (благодаря которому последующие поколения получили целую галерею фотоматериалов о жизни поэта) поехал проведать живших в Калининграде родственников. Обедая в ресторане города Черняховска, он увидел за другим столиком подозрительно знакомого человека. Через несколько недель он вспомнил его, увидев выходящим из здания пярнуского отделения КГБ. Самойлова эта новость нисколько не удивила. «Они проверяли, не передаете ли вы от меня какое-нибудь послание в черняховскую психушку». В этом заведении, как оказалось, содержались «ненормальные», подвергающие сомнению идеи и дела КПСС. Самойлов никогда не ставил даты к своим стихам. На вопрос, почему он так поступает, как-то ответил: «Не хочу отнимать хлеб у литературоведов». Но и в письмах дат нет. Только последнее, адресованное Лидии Лебединской, было датировано 14 февраля 1990 года. В письме Самойлов рассказывал о бесснежной зиме, касался проблем взаимоотношений Эстонии и России, выражал опасения, как бы обещания эстонских политиков предоставить равные права с эстонцами местным русскоязычным жителям, не остались бы обещаниями.

Еще одна деталь: с 1962 года Самойлов вел дневник, многие записи которого послужили основой для прозы, изданной после его смерти отдельной книгой «Памятные записки» в 1995 году. Блистательный юмор Самойлова породил многочисленные пародии, эпиграммы, шутливый эпистолярный роман, «научные» изыскания по истории придуманной им страны Курзюпии и тому подобные произведения, собранные автором и его друзьями в сборник «В кругу себя», который был опубликован в 2001 году.

Как это было! Как совпало —
Война, беда, мечта и юность!
И это всё в меня запало
И лишь потом во мне очнулось.

Сороковые, роковые,
Свинцовые, пороховые.
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!

Давид Самойлов умер в Пярну 23 февраля 1990 года, в день советской армии, и был похоронен в Пярну.

Зиновий Гердт, на своем юбилейном вечере читал стихи Давида Самойлова, которые невозможно было слушать равнодушно:

. О, как я поздно понял,
Зачем я существую,
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую,

И что порой напрасно
Давал страстям улечься,
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься.

В 2010 году о Давиде Самойлове был снят документальный фильм «Мальчики державы».

Your browser does not support the video/audio tag.

Текст подготовил Андрей Гончаров

«Хрустальный дворец поэта»

Интервью с сыном поэта – Александром Давыдовым.

— Ну да, я подумал, у многих из нашего поколения отцы были военными.

— Очень интересно самоощущение ребенка литераторской семьи начала 60-х.

— Да, время было какое – боролись с тунеядцами, процветала государственная настороженность к людям творчества, именно к таким, ненастоящим. Разумеется, я не подозревал отца ни в чем дурном, скорее за него опасался. Он сам мне советовал любопытствующим отвечать на вопрос «Кто твой отец?» не торжественным поэт или, там, писатель, а скромным – переводчик. Это занятие мне и вовсе казалось странным. Я подозревал, что книги создаются как бы на прававилонском, адресуясь душой к душе. Тогда дело переводчика становилось безусловно второстепенным, хотя и значительным в своей второстепенности, ибо требовало выразить точно намеченное на языке духа.

— Читая дневник Давида Самойлова, поражаешься жуткому налету времени, который можно назвать примитивностью «коммунистического оптимизма».

— Отец старался сохранять простой и трезвый взгляд на жизнь, высмеивая утонченность чувств, а в душу свою он не то чтобы не заглядывал, но не до глубин. Он, избегая тягостного и невнятного, старался быть человеком света, но тень растягивалась к закату, и отец с годами все хуже помещался в творимый им блестящий и обаятельный образ, в котором скапливал все светлое и благодатное в своей натуре. Это образ носил его детское, дурашливое имя.

— Да, ведь для друзей Давид Самойлов до смерти оставался Дезиком?

— А в дневнике вдруг представал едва ль ни брюзгой, выворачивая наизнанку свои отношения с людьми. Упрощая свое виденье мира, Отец, словно бы, разбудил демонов, которых, хочется верить, в конце концов поборол. В его отверженьи изощренных чувств сквозит та же душевная скромность, что была присуща его отцу, но уже не в глубокой и сокровенной прозрачности, а подрываемая страстями. Отец стремился к классической простоте, заслоняясь от сложности собственной натуры. Сколь глубоко он в этом преуспел, свидетельствуют его стихи.

— Сороковые – роковые, говоря его самой знаменитой строчкой. А это не только война, но и внешний груз времени, который несет на себе человек, принадлежащий к поколению и вырывающийся из него?

— И все же он был не сам по себе. На его стороне была литература?

— Да, подмогой служила литература, но ведь и она кишит демонами. Отец умел отчуждать свою жизнь, видеть ее в литературном обрамлении, словно бы сделавшись героем романа. Даже удивительно, сколь литература, оказалась для него живой, и впрямь став средством гармонизировать жизнь. В литературном строительстве своей души он не был ни эпигоном, ни подражателем. Опираясь на чужое, он возвел свое, создал самостоятельного и мощного героя, ставшего субъектом и объектом его поэзии, который умел распугать мелкую душевную нечисть.

— То есть ты хочешь сказать, что Давид Самойлов привнес не только в литературу, но и в жизнь особого лирического героя?

— Литература словно отбирала из жизни все литературно пригодное. Сперва чужая литература предоставляла модели существования, потом отец все больше делался героем, задуманного еще в юности, но так и не написанного романа, из которого осуществил на бумаге только лирические отступления. Гармоническая сердцевина его души постоянно вела бои с ущемленными, мелкими, но вполне человеческими эмоциями и чувствами.

— Подгонял себя под образ, постепенно вылезая из-под него?

— Выпестованный отцом собственный образ не был ложным. Пожалуй, он был истинней самой жизни. Отцу было уютно в сотворенном им упорством и усилием мире разума и света. Неуютная жизнь теребила колючками ревнивую и самолюбивую отцовскую душу, но в отстаивании сотворенного им мира все ярче и гармоничней становилось его письмо, а субъект поэзии, герой и автор, распространился на все пространство души.

-Ты этот лирический образ ощущал через его стихи?

— Ты думаешь, что его время ушло, и Давид Самойлов его пережил? Но ведь как раз в это время пришло время наибольшей его славы и известности. То есть он как бы был признан, выпав из времени?

— Смертельную болезнь персонажа отец переживал остро, как предвестье собственной гибели. Он всерьез верил в теорию, что поэт умирает, когда должно. Не то чтобы вправе самолично поставить точку, но жизнь его пресечется тотчас, как иссякнет вымышленный им сюжет. Однако отцу после гибели своего героя довелось прожить еще полтора десятилетия. Может, самых трудных, но и самых обнаженных и подлинных. Собственный яркий образ уже не соблазнял его своей обаятельной срединностью.

— Постижения поздних лет отцовской жизни остались утаенными. Он еще сочинил много стихов, но не сотворил новой гармонии. Это был не новый дворец, а пристройки к нему, и отцовская душа в них уже не обитала.

— Не забудь, однако, что как раз в это время, начиная с середины 70-х, мы сами, поколение детей, сочиняли свои личные эскапистские миры?

— Покинув свой хрустальный дворец, отец жил с постоянной на него оглядкой, старался пристроить еще башенку, но тот уже не нуждался в своем создателе. Это для меня печальный символ отчуждения творенья от творца, отчуждения прошлого, замкнувшегося в красивой безысходности. Хотел бы я узнать, что познал отец в поздние годы. Отрекся ли от авторства собственной жизни? Мне он не рассказал об этом. Важнейшее открывалось процеженным сквозь его поэзию.

— Насколько могли вы разговаривать о важнейшем, которое как раз между близкими людьми проговаривается с наибольшим трудом?

— Можно общий вопрос о поколении наших родителей, людей злодейской эпохи, которые не были злодеями?

— Вспомним разделенное с ними наше детство, которое мы осуждены нести то ли как опыт, то ли проклятие, то ли миф?

— Да, где-то в прошедшем, но не канувшем времени осталась сотворенная ими «бель эпок», на которую выпала наша юность. Меня отчего-то греет, что я рос вместе с сознанием страны: детство совпало с ее инфантилизмом, юность – с порывом романтики, а вот зрелость все не наступает, тоже ведь неспроста. Я благодарен уходящему поколению за почти счастливую юность, и отцу, конечно, в первую очередь. Ему-то, слава Богу, не довелось дожить до нового трагического разлома, хотя, умирая, он предвидел беды. Все же сбылась его теория о своевременной смерти поэта. Лучшей и более своевременной кончины, чем та, которой отец удостоился, он бы и сам для себя не придумал.

Источник

О как я поздно понял

90494290

Поэтическое творчество Давида Самойлова отличается своеобразием тем, идей, жанров, интонаций. Оно характеризуется броской и эффектной метафоричностью, гибкостью рифмы.

Великолепный, чувственный и неподражаемый актёр театра и кино Зиновий Гердт читает стихотворение Давида Самойлова «Давай поедем в город».

Давай поедем в город,
Где мы с тобой бывали.
Года, как чемоданы,
Оставим на вокзале.

Года пускай хранятся,
А нам храниться поздно.
Нам будет чуть печально,
Но бодро и морозно.

Уже дозрела осень
До синего налива.
Дым, облако и птица
Летят неторопливо.

Ждут снега, листопады
Недавно отшуршали.
Огромно и просторно
В осеннем полушарье.

И все, что было зыбко,
Растрепанно и розно,
Мороз скрепил слюною,
Как ласточкины гнезда.

И вот ноябрь на свете,
Огромный, просветленный.
И кажется, что город
Стоит ненаселенный,-

Так много сверху неба,
Садов и гнезд вороньих,
Что и не замечаешь
Людей, как посторонних.

О, как я поздно понял,
Зачем я существую,
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую,

И что, порой, напрасно
Давал страстям улечься,
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься.

Источник

LiveInternetLiveInternet

Рубрики

Цитатник

А там, на небе, тоже суета. Ирина Самарина

Справочник html по изображениям В этом посте, постараюсь собрать все коды и теги по КАРТИНКАМ.

кнопки-переходы с кодами

Трансильванский яблочный пирог https://www.povarenok.ru/recipes/show/50677/ Пожалуй, это од.

Ссылки

Поиск по дневнику

Подписка по e-mail

Интересы

О,как я поздно понял,зачем я существую. Читает Зиновий Гердт

97643018 4427311 330

Рубрики: Стихи/философские

Метки: стихи философские Давай поедем в город. Давид Самойлов зиновий гердт видео

Процитировано 1 раз
Понравилось: 2 пользователям

fb big tw big vk big mm big
lj big gp big ok big

Я тоже очень люблю Гердта,Мариш!
Я сейчас увлеклась Диной Рубиной,просто в восторге от ее прозы. И там в одном рассказе она вспоминает последний День Рождения З.Гердта,по телевизору показывали,и я тоже его видела. И на этой встрече Гердт читал «О, как я поздно понял,зачем я существую. «(правда,я тогда как то без внимания этот момент оставила).Он был уже сильно болен,и я понимала,что это-последняя встреча со зрителями,со своими друзьями. Самое страшное,что сам Гердт тоже это понимал. И так было больно! Очень скоро его не стало.

Источник

Давай поедем в город

Незаметно подкрался октябрь, дни стали прохладней, но еще солнечные, душистые. Вечерело.. И аллея, где я сидел на скамье под липами, медленно погружалась в сумерки. Куда-то торопились прохожие, бежали не замечая, как гаснет еще один, безымянный день. Приближение сумерек, отчего-то всегда навевают на меня грусть. Вот и тогда мне взгрустнулось и я вспомнил строки:

Давай поедем в город,
Где мы с тобой бывали.
Года, как чемоданы,
Оставим на вокзале.

— Боже мой, до чего же прекрасные стихи! О, как бы я хотел вновь, очнуться с тобой в этом городе. Городе нашей юности, где когда-то жили надежды и мечты. Где все было связано нашей любовью.

Года пускай хранятся,
А нам храниться поздно.
Нам будет чуть печально,
Но бодро и морозно.

— И нам было бы печально. Немного, но печально, годы, хотя. А что годы, когда до сих пор, душа не чувствует этих лет, все еще молода. Разве прошлое умирает, нет, оно всегда с нами, оно никогда не становится прошлым, если даже в душе у тебя дождь и слякоть.

Уже дозрела осень
До синего налива.
Дым, облако и птица
Летят неторопливо.

— Да. да. Вот и у меня над головой тогда кружились желтые листья, медленно падая, цеплялись за воздух. Стыдливо обнажались деревья, уже веяло холодом и низкое, дождливое небо оглашалось печалью.

Ждут снега. Листопады
Недавно отшуршали.
Огромно и просторно
В осеннем полушарье.

И все, что было зыбко,
Растрепано и розно,
Мороз скрепил слюною,
Как ласточкины гнезда.

И вот ноябрь на свете,
Огромный, просветленный,
И кажется, что город
Стоит ненаселенный,-

Так много сверху неба,
Садов и гнезд вороньих,
Что и не замечаешь
Людей, как посторонних.

О, как я поздно понял,
Зачем я существую!
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую.

— И, я. О, Господи. Как непростительно поздно, очень поздно. И теперь уже ничего не вернуть. Нестерпимо жаль, что раньше не понимал. Как унизительно обошелся со своей жизнью. От кого я оберегал её, зачем? Отчего не давал воли чувствам, почему не делился с теми, кто нуждался, будучи рядом, любовью, нежностью? Отчего, скажи мне. Зачем!?

И что порой напрасно
Давал страстям улечься.
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься.

— Прости меня, жизнь. Какая жалость, что я не знал этого раньше. Эх, начать бы все сызнова.

Источник

Четверть века без Давида Самойлова Подборка стихов

«… О, как я поздно понял,
Зачем я существую,
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую,
И что порой напрасно
Давал страстям улечься,
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься.»
Давид Самойлов

Я тебя с ладони сдуну,
Чтоб не повредить пыльцу.
Улетай за эту дюну.
Лето близится к концу.
Над цветами по полянам,
Над стеною камыша
Поживи своим обманом,
Мятлик, бабочка, душа.

Вдруг странный стих во мне родится.

Вдруг странный стих во мне родится,
Я не могу его поймать.
Какие-то слова и лица.
И время тает или длится.
Нет! Невозможно научиться
Себя и ближних понимать!

Надоели поэтессы,
Их жеманство, их старенья.
Не важны их интересы,
Скучны их стихотворенья.
Выходите лучше замуж,
Лучше мальчиков рожайте,
Чем писать сто строчек за ночь
В утомительном азарте.
Не нудите постоянно,
Не страдайте слишком длинно,
Ведь была на свете Анна,
Ведь писала же Марина.

Сначала только пальцем
Покатывало гальку
И плотно, словно панцирь,
Полнеба облегало,
Потом луна в барашках
Сверкала белым кварцем.
Потом пошло качаться.
И наконец взыграло.

Вот и всё. Смежили очи гении.

Вот и всё. Смежили очи гении.
И когда померкли небеса,
Словно в опустевшем помещении
Стали слышны наши голоса.
Тянем, тянем слово залежалое,
Говорим и вяло и темно.
Как нас чествуют и как нас жалуют!
Нету их. И всё разрешено.
1966

У зим бывают имена.
Одна из них звалась Наталья.
И было в ней мерцанье, тайна,
И холод, и голубизна.

Еленою звалась зима,
И Марфою, и Катериной.
И я порою зимней, длинной
Влюблялся и сходил с ума.

И были дни, и падал снег,
Как теплый пух зимы туманной.
А эту зиму звали Анной,
Она была прекрасней всех.
1977

Когда-нибудь я к вам приеду.

Когда-нибудь я к вам приеду,
Когда-нибудь, когда-нибудь,
Когда почувствую победу,
Когда открою новый путь.
Когда-нибудь я вас увижу,
Когда-нибудь, когда-нибудь,
И жизнь свою возненавижу,
И к вам в слезах паду на грудь.
Когда-нибудь я вас застану,
Растерянную, как всегда.
Когда-нибудь я с вами кану
В мои минувшие года.

Даты жизни: 01.06.1920 – 23.02.1990 Поэт-фронтовик, автор «Сороковые роковые»
В 1990 году Давид Самуилович прибыл в Таллин на юбилей Бориса Пастернака. Только завершив свое выступление на этом вечере, он умер. Было 23 февраля. Похоронили Самойлова в Эстонии в городе Пярну. Уже в 2006 году в Москве установили мемориальную доску на доме, в котором Давид Самуилович прожил 40 долгих лет…

Источник

Оцените статью
Добавить комментарий

Adblock
detector